Историки отмечают фальсификацию событий украино-российской истории История должна быть предоставлена только компетентным историкам
Фото с сайта korrespondent.net На международной исторической конференции, которая начинается в пятницу в Киеве, историки Украины и России намерены обсудить наиболее животрепещущие вопросы украинско-российской истории, в частности, оценка итогов Великой Отечественной Войны, действий ОУН-УПА и фальсификацию современными историками событий украино-российской истории.



Источник: korrespondent.net

Об этом на пресс-конференции в пятницу в Киеве рассказали историки, участвующие в конференции.

Известный украинский историк Петр Толочко считает, что современные отношения властей Украины к современной украинско-российской истории противоречит всем общечеловеческим ценностям.

«У нас очень заметен крен генерализации истории одного региона Галичины и Западной Украины и желание представить ее как единственную правильную», — считает Толочко.

Он также думает, что эта проблема является не только исторической и политической, но и глубоко нравственной проблемой современного украинского общества.

Сергей Марков, принимавший участие в пресс-конференции путем телемоста с Москвой настаивает на том, что история должна быть предоставлена только компетентным историкам, а не политикам.

«Голодомор — это великая трагедия, которая объединяет наши народы и нехорошо вычленять страдания одного народа из страданий другого и строить на этом политический пиар», — уверен Марков.

В свою очередь российский историк Рой Медведев говорит о том, что все эти проблемы присутствуют и в России.

«Все то, что происходит в Украине, происходит и в нашей исторической науке. Это и фальсификация, и искажение событий. Я бы не стал бросать обвинения украинским политикам, потому что политики везде одинаковые», — считает Медведев.

Все участники конференции, принимавшие участие в пресс-конференции сошлись на мнении, что эта конференция должна стать причиной для дальнейших общественных обсуждений и приветствуют ее публичный характер.

Как сообщалось, депутат Госдумы Сергей Марков в четверг не был допущен на территорию Украины и вернулся в Москву.

Марков намерен выяснить у украинского омбудсмена, почему его не пустили в Украину.

Еду я, значит, в метро с работы.  Где-то за Майданом подсаживается небритый, странного вида тип. Долго и сосредоточенно рассматривает меня, дышит в лицо перегаром (тип ко всему прочему, что называется, "напідпитку") и наконец, заикаясь, произносит: "Де-девушка, а-а вы... не знаете случайно, как зовут певицу, которая поет..." Тут следует нечто с неподражаемым французским прононсом, и я догадываюсь, что речь идет о Патриции Каас. "Нет", - коротко отрезаю я, дабы прекратить дискуссию и дальнейшие поползновения завести светскую беседу. "Нет? - огорченно повторяет тип. - А вы так на нее похожи!" Отворачиваюсь. Тип: "А знаете, у вас совершенно разные половины лица!" Ага, пить надо меньше... Терплю, сцепив зубы. "Вижу, общаться вы не желаете!" - с грустной пьяной галантностью замечает тип и выходит. Уже на Оболони. Так вот скажите-ка мне, уважаемые читатели и писатели, что вы думаете о знакомствах на улице и в транспорте - не с точки зрения морали, а с точки зрения бесцеремонного посягательства на личное пространство человека? Можно ли так - хоть в пьяном, хоть в трезвом виде - навязывать себя другому? Ведь он, другой, может, просто едет с работы или выбрался, бедняга, подышать свежим воздухом...  Или хочет без претензий помолчать в одиночестве вместо того, чтобы выслушивать комплименты и "общаться". Ох и терпеть не могу это слово!  Извините, наболело...

Люди, как вы относитесь к ненормативной лексике в блогах? Иногда зайдешь почитать и как нарвешься... Может, давайте уважать друг друга, а?

Осень 2005 года, Харьков. В "Potato House" на Пушкинской заходят цыганки. Одна толстая, пожилая, горбоносая, с выпирающим из-под цветастой юбки животом. Выражение лица меланхолическое и наглое, над сизой губой усики, черные с проседью волосы собраны в тяжелый узел.  Другая, совсем молоденькая, застенчива и безразлична, как сирота на празднике. "Девонька, а что у вас тут есть?" - шумно и бодро интересуется пожилая. Она оживлена, глаза блестят. Из-за стойки и впрямь выглядывает худосочная девица. "Картошка..." -  робко , недоумевающе отвечает она. "А еще?" - допытывается цыганка. "Соусы... Чили, мексиканский, томатный, с каперсами..." Цыганка презрительно озирается. Руки ее грязны, но в перстнях, на голове истертый платок с розами... И, помолчав, заговорщически, тихо шепчет: "А водки нет?"

... Пообедали, разумеется, без меня: зря торопилась! Гулять уже некогда - вечером поезд. В последний раз смотрю с балкона на город, на ржавые луга за почтой, на темнеющие глухие сады, на горбатые улочки с узкими мощеными тротуарами в кустах жасмина и сирени. Родина, отринувшая меня, теперь как на ладони. Воздух после дождя бледно-сумрачен, тепловат. Плоско, серебристо сияет за садами церковный купол. Влажный блеск солнца, мерцание воды в лужах, двор... Сколько уже раз мне приходилось уезжать, отрываться от этих запахов и видов, вновь и вновь насильно отделять себя от того, что я любила! "...Не вехам, а туману доверяю, глухой меня услышит и поймет. Я знаю, что полыни горше мед. Но как узнать, где правда, где причуда? А сколько истин? Потерял им счет. Я всюду признан, изгнан отовсюду..." Этим стихам уже шестьсот лет - почти столько же, сколько и городу. Повторяю медленно, про себя, протягиваю руку - и замираю, чувствуя, как невесомо сочится меж пальцев время, детство, печаль. Меня окликают: "Пора!" Машина - друзья мои взяли до Ивано-Франковска такси - уже ждет, чтобы отвезти меня к поезду, легко, стремительно трогается с места. И вот мы уже давно за городом, мимо, в свете сырой кровавой зари, летят вечерние села, кладбища, поля. Помню, как мелькнул перед глазами какой-то поворот с безвестной станции к селу, немощеную дорогу в мелком камне, колодец под деревянной крышей домиком, пожарную вышку, огороды... Езды здесь, да еще и на такой скорости. не более получаса. Мы и опомниться не успеваем, как из-за угла вылетает вокзал с зеленым куполом, перрон под железным "австрийским" навесом. И только в голове, убаюкивая, утешая,  - да неужели же это и есть вечность?! - все еще звучат те потусторонние старинные рифмы: "...Не знаю, что длиннее - час иль год, ручей иль море переходят вброд? Из рая я уйду, в аду побуду. Отчаянье мне веру придает. Я всюду признан, изгнан отвсюду." Родина моя, Polonia, прощай!

... Половина четвертого. "У нас в раю", как всегда после дождя, звенящая тишина. Вспоминаю, что меня давно ждали к обеду. Торопливо сворачиваю, бегу по улице Шахтерской, бывшей главной. Палисадники, дворы в тополях, столетние дома с низкими окнами, увитыми терпким красноватым виноградом... Да, все то же! Мокро блестит под бледным солнцем асфальт, сиротливо, роняя звуки, как капли, отзывается издалека кукушка. Улица - она начинается как раз внизу на площади, за гимназией, - пустынна. Даже загородный автобус и тот ходит здесь исключительно по утрам и обратно, как кажется, уже не возвращается, ибо я ни разу за все свое детство не видела, чтобы он шел оттуда, с горы. Кто и по какому праву теперь живет здесь, бог знает. Во дворах - ни души. Но из распахнутого окна напротив бурно льется музыка. Что ж, хоть какой-то признак жизни! А в первую мировую войну эту улицу до основания разрушили и сожгли николаевские казаки. Помнит ли она об этом? Помнит ли о блистательной эпохе фиакров, кофеен и венских вальсов, которой пришел конец вместе с этой войной?  О белом орле на ратуше? О людях, оставивших ей в наследство свой дух и свою печаль?

... После обеда  - на почте только что пробило два - наконец-то разражается гроза. Тесная площадь, на которой я стою, горбатая каменная мостовая, клумбы, стекла, витрины магазинов - все озарено колеблющимся, мертвенно-бледным с прозеленью огнем, все неудержимо тонет в потоках воды, в пене и шуме. Выбраться из этого ада я и не мечтаю, жду. Воздух резок, свеж, далекие сады как будто надвинулись: теперь они темнеют сыро, мрачно. А молнии все вспыхивают и гаснут... Воды на мостовой уже по щиколотку, над ратушей, гулко отдаваясь в этих туманных каменных пустотах, прокатывается гром... Выше за деревьями краснеет здание гимназии; оно и по сей день разделено  - дверь в дверь - на две половины, мужскую и женскую. Говорят ( я сама, увы, в гимназии никогда не бывала), что еще в советские годы там в углу коридора стоял старинный, с медным краником, бак для воды. И воображение мое снова, теряя поводья, стремительно уносится вдаль... В самом деле, подумать только, каких-нибудь сто лет назад здесь была совсем другая жизнь! Подумать только, что этот бедный на достопримечательности и красоты провинциальный городок, из которого если не "на заработки", то в гроб, ибо жить здесь нечем, знавал еще Габсбургов и легендарную Речь Посполитую, что ему, по неисчислимой древности и богатству, было даже пожаловано магдебургское право, а управлял им когда-то сам князь Ян Собеский! А сколько он выдержал войн и осад! А какими славился ярмарками! Где все это теперь?... Дела его забыты, богатство развеялось в прах. И только дождь все так же шумит на его улицах...

... На почте бьет десять. Очнувшись, - день будний, костел заперт наглухо - встаю и иду вниз по крутой отвесно-гулкой улице в тополях. Каменные дома с лепными фронтонами в трещинах низки, небо на горизонте мрачно лиловеет, дымится, зелень темна и свежа. Нет, кажется погоды не будет и сегодня! А ведь я была, вообразите, даже там, на старом польском кладбище за костелом - оно тоже, конечно же, заброшено и сплошь заросло терновником и крапивой - долго, ища и не находя, смотрела на эти старинные, тускло-бронзовые урны и разрушенные могильные склепы с ангелами. "Pokуj jej dusze..." Но мысли путались, нить обрывалась, ускользала... И вот я, по-прежнему завороженно, тихо, все еще во власти каких-то роковых пленительных чар, не чувствуя своего тела, спускаюсь. А город уже давно живет своей жизнью. Где-то скрипит колодец, послышался шум машины. Около рынка на остановке чернеют траурные "клепсидры". Но что мне до того? Я здесь одна, меня никто не знает и не помнит, я расшифровываю палимпсест, как художник , - слой за слоем, до седьмого пота, - упорно соскабливаю с полотна краску и воочию вижу, как на моем холсте  - о чудо! - медленно, неподатливо проступают дивные поблекшие образы былого...

Музыка : Шопен  

В маленьком очаровательном городке со следами габсбургской Австрии и послевоенной Польши - на этой моей родине и не родине,  - сейчас утро. Город влажно-жарок, пуст. Оживление только на рынке. Темно-красная черепица крыш, сады, тенистые крутые улочки, жидкий свинцовый блеск неба... Сладко пахнет кошеной травой, ночным дождем, асфальтом, на почте медленно, глухо бьют часы, на лугу за почтой туманно пестреет клевер  и вдали, среди горбатых черепичных крыш  и садов, завораживая сердце своей живой щемящей стариной, горделиво высится шпиль польского костела. Костел почти заброшен: мессу отправляют раз в неделю, по воскресеньям. За ним - уже предместья, дорога на кладбище... Поднимаюсь и сажусь отдохнуть в маленьком скверике напротив. Вокруг все та же грозовая тишина, теплый и пыльный ветер, дремотный шум листвы, все тот же неуловимый чарующий налет древности... Город-призрак. Город-миф. И вот сижу одна, удерживая слезы, тщетно  и упорно пытаясь  отыскать здесь следы своего детства, почувствовать, до корней оживить ту давно миновавшую жизнь, хоть на миг слиться с нею и обрести себя пусть не в яви, но в мифе. Чувствую и не сливаюсь. Родина моя, Polonia, где ты?..

И так всегда: когда с чего-то

Мы начинаем жить серьезно,

Не с юностью мы сводим счеты,

А с опытом, пришедшим поздно.

Нам говорят, а мы не слышим,

Себе самим подчас не рады.

Ну что за важность! Перепишем,

Начнем сначала, если надо!

Когда кончаются страданья

И начинаются сомненья,

И над остывшею тетрадью

Лишь отблеск вдохновлявшей тени,

Когда наедине с собою

Мы признаем:пусты, неправы,

И над остывшей головою

Лишь отблеск не пришедшей славы,

Когда исхожены все тропы,

Со всех святныь сняты покровы,

Тогда... тогда приходит опыт:

Все уже было, все не ново.

Мы учимся владеть словами,

Не отроческими, другими,

И мы взрослеем, и над нами

Клубятся все непоправимей

Приметы, облака, гаданья,

Любовь и прочая наука,

Как будто нечто без названья

В дом входит без кивка и стука.

А мы живем как понарошку,

Еще во власти той заминки,

Когда и детства жаль немножко,

И горьки опыта крупинки.

По первому снегу, по первым сугробам,

По прибранным улицам, темным и тихим,

По первому снегу, с последней зарею, -

Куда и зачем мы поедем с тобою?

И, вдаль уносясь, пропадать незаметно

Начнут тротуары, сады и заборы.

Все ниже и ниже над крышами небо,

Прозрачно у губ замерзает дыханье...

И грустно, как будто еще на столетье

Продлила судьба наше неузнаванье.

Но что с нами будет, когда наконец-то

Друг другу в глаза поглядим мы с тобою -

Сквозь годы и годы, сквозь ветер и вьюгу?

Как встретимся мы, что мы скажем друг другу?..

1. Душе с чего-то не до сна,
    Как, впрочем, и не до полета.
   И только круглая луна
   Горит в небес пустых высотах.
 
  Тая неведомое зло,
  В чужом краю, в чужом простое,
  Горит печально, тяжело,
  Холодный диск катя над морем.
 
  И тень уходит по воде,
 Как дрожь какого-то сомненья,
 В ночь, словно в раковину, где,
 Нет бед и нет воображенья.
 
 
2. Да, Франция, и воздух твой
   Стоит в груди больней измены.
   О, как пренебрегла ты мной
   И не узнала - как надменно!
 
  Здесь хорошо. Здесь ни души
  И пахнет мятой и тимьяном,
  От ветерка песок шуршит
  И море кажется стеклянным.
 
  Но, может быть, ты ни при чем
  И не с тобой мое прощанье?
  Здесь даже камень укрощен,
  А боль нелепа и случайна,
 
 Здесь можно молча, целый день
 Глядеть, какого небо цвета,
 Здесь мягче краски, гуще тень,
 Нежней и чувственней предметы, -
 
 И только лишь над головой,
 Меж тонких игл темно-зеленых,
 Все тот же проступает зной,
 Морской, сосновый, раскаленный...

Успокоилось, не ищет

Сердце смысла в беге дней.

Жизнь порой бывает чище

Наших домыслов о ней.

Небо расступилось. Площадь

Камнем в сумерках стоит.

Жизнь порой бывает проще

Наших истин и обид.

И, вздохнув грустней и шире:

- Нам не встретиться, мой друг,

В противоречивом мире

Столкновений и разлук...

Говорят, что в прошлом ищут себя те, кто не может найти в настоящем. Весьма и весьма спорная истина. Мне представляется, что прошлое (историческое, а не личное!) манит прежде всего людей с воображением: чтобы "увидеть", нужно почувствовать.

Писать буду о чем придет в голову. Основная тема - литература, искусство и размышления о жизни. Хотя кто ее поймет, эту жизнь! Думаю, со временем темы найдутся самые разные. Кому интересно - жду в гости!