"...У черты последней,
Жизни вечной на краю,
Я скажу... я скажу:
- "Господи, оставь меня в раю,
У нас в раю..."
В маленьком очаровательном городке со следами габсбургской Австрии и послевоенной Польши - на этой моей родине и не родине, - сейчас утро. Город влажно-жарок, пуст. Оживление только на рынке. Темно-красная черепица крыш, сады, тенистые крутые улочки, жидкий свинцовый блеск неба... Сладко пахнет кошеной травой, ночным дождем, асфальтом, на почте медленно, глухо бьют часы, на лугу за почтой туманно пестреет клевер и вдали, среди горбатых черепичных крыш и садов, завораживая сердце своей живой щемящей стариной, горделиво высится шпиль польского костела. Костел почти заброшен: мессу отправляют раз в неделю, по воскресеньям. За ним - уже предместья, дорога на кладбище... Поднимаюсь и сажусь отдохнуть в маленьком скверике напротив. Вокруг все та же грозовая тишина, теплый и пыльный ветер, дремотный шум листвы, все тот же неуловимый чарующий налет древности... Город-призрак. Город-миф. И вот сижу одна, удерживая слезы, тщетно и упорно пытаясь отыскать здесь следы своего детства, почувствовать, до корней оживить ту давно миновавшую жизнь, хоть на миг слиться с нею и обрести себя пусть не в яви, но в мифе. Чувствую и не сливаюсь. Родина моя, Polonia, где ты?..
... На почте бьет десять. Очнувшись, - день будний, костел заперт наглухо - встаю и иду вниз по крутой отвесно-гулкой улице в тополях. Каменные дома с лепными фронтонами в трещинах низки, небо на горизонте мрачно лиловеет, дымится, зелень темна и свежа. Нет, кажется погоды не будет и сегодня! А ведь я была, вообразите, даже там, на старом польском кладбище за костелом - оно тоже, конечно же, заброшено и сплошь заросло терновником и крапивой - долго, ища и не находя, смотрела на эти старинные, тускло-бронзовые урны и разрушенные могильные склепы с ангелами. "Pokoj jej dusze..." Но мысли путались, нить обрывалась, ускользала... И вот я, по-прежнему завороженно, тихо, все еще во власти каких-то роковых пленительных чар, не чувствуя своего тела, спускаюсь. А город уже давно живет своей жизнью. Где-то скрипит колодец, послышался шум машины. Около рынка на остановке чернеют траурные "клепсидры". Но что мне до того? Я здесь одна, меня никто не знает и не помнит, я расшифровываю палимпсест, как художник , - слой за слоем, до седьмого пота - упорно соскабливаю с полотна краску и воочию вижу, как на моем холсте медленно, неподатливо проступают дивные поблекшие образы былого...
... После обеда - на почте только что пробило два - наконец-то разражается гроза. Тесная площадь, на которой я стою, горбатая каменная мостовая, клумбы, стекла, витрины магазинов - все озарено колеблющимся, мертвенно-бледным с прозеленью огнем, все неудержимо тонет в потоках воды, в пене и шуме. Выбраться из этого ада я и не мечтаю, жду. Воздух резок, свеж, далекие сады как будто надвинулись: теперь они темнеют сыро, мрачно. А молнии все вспыхивают и гаснут... Воды на мостовой уже по щиколотку, над ратушей, гулко отдаваясь в этих туманных каменных пустотах, прокатывается гром... Выше за деревьями краснеет здание гимназии; оно и по сей день разделено - дверь в дверь - на две половины, мужскую и женскую. Говорят ( я сама, увы, в гимназии никогда не бывала), что еще в советские годы там в углу коридора стоял старинный, с медным краником, бак для воды. И воображение мое снова, теряя поводья, стремительно уносится вдаль... В самом деле, подумать только, каких-нибудь сто лет назад здесь была совсем другая жизнь! Подумать только, что этот бедный на достопримечательности и красоты провинциальный городок, из которого если не "на заработки", то в гроб, ибо жить здесь нечем, знавал еще Габсбургов и легендарную Речь Посполитую, что ему, по неисчислимой древности и богатству, было даже пожаловано магдебургское право, а управлял им когда-то сам Ян Собеский! А сколько он выдержал войн и осад! А какими славился ярмарками! Но где все это теперь?... Дела его забыты, богатство развеялось в прах. И только дождь все так же шумит на его улицах...
... Половина пятого. "У нас в раю", как всегда после дождя, звенящая тишина. Вспоминаю, что меня давно ждут друзья и моя бесконечная, как говорили в старину, "укладка". Торопливо сворачиваю, бегу. Палисадники, дворы в тополях, столетние дома с низкими окнами, увитыми терпким красноватым виноградом... Улица Шахтерская. Да, все то же! Мокро, пустынно блестит под бледным солнцем асфальт, сиротливо, роняя звуки, как капли, отзывается издалека кукушка. Даже загородный автобус и тот ходит здесь исключительно по утрам и обратно, как кажется, уже не возвращается, ибо я ни разу за все свое детство не видела, чтобы он шел оттуда, с горы. Кто и по какому праву теперь живет здесь, бог знает. Во дворах - ни души, но из распахнутого окна напротив бурно льется музыка... А в первую мировую войну - у меня есть фотография - эту улицу до основания разрушили и сожгли николаевские казаки. Помнит ли она об этом? Помнит ли о блистательной эпохе фиакров, кофеен и венских вальсов, которой пришел конец вместе с этой войной? О белом орле на ратуше? О людях, оставивших ей в наследство свой дух и свою печаль?
... "Укладкой", разумеется, занялись без меня: зря торопилась! Гулять уже некогда, скоро поезд. В последний раз смотрю с балкона на город, на ржавые луга за почтой, на темнеющие глухие сады, на горбатые улочки с узкими мощеными тротуарами в кустах жасмина и сирени. Родина, отринувшая меня, теперь как на ладони. Воздух после дождя бледно-сумрачен, тепловат. Плоско, серебристо сияет за садами церковный купол. Влажный блеск солнца, мерцание воды в лужах, двор... Сколько уже раз мне приходилось уезжать, отрываться от этих запахов и видов, вновь и вновь насильно отделять себя от того, что я любила! "...Не вехам, а туману доверяю, глухой меня услышит и поймет. Я знаю, что полыни горше мед. Но как узнать, где правда, где причуда? А сколько истин? Потерял им счет. Я всюду признан, изгнан отовсюду..." Этим стихам уже шестьсот лет - почти столько же, сколько и городу. Повторяю медленно, про себя, протягиваю руку - и замираю, чувствуя, как невесомо сочится меж пальцев время, детство, печаль. Меня окликают: "Пора!" Машина - друзья мои взяли такси - уже ждет, чтобы отвезти меня к поезду, легко, стремительно трогается с места. И вот уже мимо, в мутном свете сырой кровавой зари, летят вечерние села, кладбища, поля. Помню, как мелькнула перед глазами какая-то безвестная автобусная станция, помню немощеную дорогу в мелком камне, ржавую пожарную вышку, колодец, огороды... Езды здесь, да еще и на такой скорости, не более получаса. Мы и опомниться не успеваем, как из-за угла вылетает вокзал с зеленым куполом, перрон под железным "австрийским" навесом, поезд. И только в голове, убаюкивая, утешая, - да неужели же это и есть вечность?! - все еще звучат те потусторонние старинные рифмы: "...Не знаю, что длиннее - час иль год, ручей иль море переходят вброд? Из рая я уйду, в аду побуду. Отчаянье мне веру придает. Я всюду признан, изгнан отвсюду." Родина моя, Polonia, прощай!
